Антологии и сборники

Дмитрий Дейч

Зима в Тель Авиве

Рахель

Я ничего не чувствую, говорит она, я, наверное, умерла. Она щиплет себя за нос и подходит к зеркалу - проверить покраснел ли нос. Нос покраснел и было больно, но что это доказывает? Краснеют ли мертвецы? Бывает ли им больно? Кто знает...

Я ничего не чувствую! Я ничего не чувствую! - говорит она громко. Из соседней комнаты выходит мать и смотрит на неё круглыми глазами.

Вызвать скорую?

Это поможет? Я ничего не чувствую. Я совсем ничего не чувствую. Я умерла или, по крайней мере, тяжело заболела.

Я вызову скорую, говорит мать. Я уже вызываю.

Я не чувствую, что ты вызываешь. Я тебя не чувствую. Ты тут?

Тут, говорит мать, разве ты не видишь? Прикоснись ко мне. Я тёплая?

Ты тёплая. Кожа у тебя пересохшая. Тебе нужен крем для рук. Но я этого не чувствую.

Может, это зима? - спрашивает мать. Или месячные? Я не буду вызывать скорую. Если я вызову скорую, это обойдётся нам в состояние.

Я не чувствую, что это обойдётся нам в состояние. Сделай что-нибудь.

Пойдём на улицу, говорит мать.

И они выходят на улицу. На улице погода. Холодно. Автомобили. Велосипедисты. Собаки. На улице очень громко. Автобусы едут. Пахнет бензином. Деревья. Низколетящие самолёты. Тель Авив. Люди говорят. Смеются. Перекрикивают автомобильные гудки. Орут. Надрываются.

Я ничего не чувствую, кричит она, совершенно ничего не чувствую.

Этого не может быть, возражает прохожий.

Может, настаивает она. Ещё как может. Вас я тоже не чувствую.

Кто сказал, что меня нужно чувствовать? Вам хорошо меня видно? Слышно? Разве этого не достаточно?

Боже мой, говорит она, неужели так было всегда? И мать отвечает: конечно! И прохожий отвечает: конечно!

Так было всегда.


Габи

Подглядывать - очень стыдно. Так ему говорили. Это стыдно. Не подглядывай.

Да, это стыдно, соглашался он, и - подглядывал.

Его били. Его лечили. Его выгнали из школы. Габи, знаешь кто ты такой? - сказала учительница математики, - Ты - вампир. (Ладно, я вампир, будь по-вашему) Отвернись. У меня мурашки по телу.

Ты любишь смотреть на раздевающихся женщин? - спросил его доктор.

Я люблю смотреть на раздевающихся женщин, люблю смотреть на одевающихся женщин, люблю смотреть на женщин в любом виде. На мужчин. На детей. И на собак люблю смотреть (латентная зоофилия, пишет доктор). И на звёзды. И на траву. Я люблю смотреть на дома и на бациллы под микроскопом. Люблю смотреть на маму, когда она курит. На папу люблю смотреть, хоть он этого и не любит. На рыбок в аквариуме. На луну. На солнце я тоже люблю смотреть, но долго нельзя, можно ослепнуть.

Понимаешь, ласково говорит доктор, люди не любят когда на них смотрят. Особенно ночью. Особенно когда тот, кто смотрит, прячется в темноте. Это очень страшно. Ты понимаешь?

Я понимаю. Люди не смотрят друг на друга.

Ты можешь смотреть днём.

Этого они тоже не любят. Они спрашивают: чего уставился? Они вообще не любят когда на них смотрят. Поэтому я прихожу ночью. Я научился быть незаметным. Нахожу укромное местечко - напротив окна. Дерево или куст. Меня не видно. Мне видно всё. Люди приходят и уходят. Едят. Спят. Живут. Они говорят. Мне не слышно, но я догадываюсь о чём они говорят. Они занимаются любовью (это красиво). Они плачут. Они ругаются (я не люблю когда ругаются и сразу ухожу). Они ковыряют в носу. Они танцуют перед зеркалом. Они выдавливают угри.

Я смотрю.

Они любят себя, и это - красиво. Иногда они любят других, не так, как себя, по-другому. Я смотрю потому что - красиво. Трава разрешает смотреть. Муравьи разрешают смотреть. Однажды я видел змею. Я смотрел, и змея была не против.

Не понимаю почему люди не хотят видеть друг друга. Доктор, может они заболели?..


Тишина

На перекрёстке улицы Алленби и бульвара Ротшильд - киоск, хозяйчик – старый румынский еврей, неумный и жадный, с неожиданно трагическим взглядом и горестно опущенными уголками рта – как у чьей-то посмертной маски.

Через дорогу – русский книжный магазин, где нет новых книг, но есть билеты на Киркорова.

Каждый день в два часа пополудни филологическая дама питерского разлива с неизменной беломориной во рту запирает дверь магазина, пересекает дорогу, берёт в киоске бутерброд с яичницей и присаживается на первую, ближайшую к перекрёстку лавочку на бульваре.

Хозяин киоска появляется в окошке и наблюдает её трапезу.

Раз в тридцать секунд над их головами пролетает самолёт, идущий на посадку в аэропорт Бен-Гурион.

Из здания центрального отделения банка hапоалим выбегают галстучные клерки.

Повсюду снуют посыльные, неся на сгибе локтя мотоциклетный шлем и в свободной руке - папку или большой типографский конверт.

Женщины переходного возраста входят в салат-бар «Природа».

Полуголые арабские хлопцы с отбойным молотком.

Охранники в страшных чёрных очках, с переговорными устройствами.

Автобусы и автомобили.

Нажми на паузу или украдкой выруби звук: никто ничего не заметит.


Почему бы и нет?

Посреди ночи она поднимается в постели и напряжённо смотрит в темноту. Что это было?

Где?

Вот это... звук...

Звук?

Ну, может, не звук, а запах. А может, и не запах... может, подземный толчок... или бесшумный взрыв... а может - картина сорвалась со стены или хлопнула дверца холодильника... или кто-то позвал по имени...

Рахель опускает ноги на пол и шарит в темноте. Нужно найти тапочки. Море совсем рядом. Ночью или поздним вечером, когда на дорогах и улицах - штиль, здесь слышно море.

Она долго возится с оконной защёлкой, пытаясь понять в чём загвоздка, почему фрамуга не поднимается: ах, ну конечно! Зима! В этом всё дело. На зиму фрамугу запирают. Окно не откроется. Нужно выйти на улицу.

Рахель накидывает халатик, думая о том, что наверняка будет холодно, но это и к лучшему: холод заставит вернуться домой раньше, чем она успеет простудиться.

Но на улице не просто холодно, на улице - мороз. Она и не знала, что по ночам Тель Авив бывает безлюден. Ни единого автомобиля, ни пешехода, даже киоски, которые обычно работают круглосуточно, закрыты. Светофоры мигают в пустоту - красный, жёлтый, за ним - зелёный.

Рахель послушно ступает на зебру пешеходной дорожки и быстрым шагом идёт по направлению к набережной, подбирая реющий на ветру халат, пытаясь натянуть рукава на запястья и спрятать пальцы. Воздух вырывается изо рта и превращается в тускло мерцающий пар. Она семенит мимо витрины парадного, похожего на авианосец, отеля и мельком заглядывает внутрь. У стойки - ни души. А ведь можно войти и украсть пальму... хо-хо!.. почему бы и нет... я бы несла её по городу - вертикально, на вытянутых руках: как трофей! Как тотем!

Она бежит к морю, на цыпочках - как балерина на котурнах, тщетно пытаясь отсрочить мгновение, когда тапочки наполнятся ледяным песком до краёв, продолжая бормотать вполголоса.

Просыпаться под краденой пальмой и завтракать свежими финиками - не о том ли мечтала я всю свою жизнь?..


Музыка на воде

Волна откусывает от берега. Фотограф в мокром дождевике тщетно пытается поймать в объектив линию горизонта (ртуть и свинец), его пёс-лабрадор задирает морду, приседает, взрыхляя песок задними лапами, подпрыгивает и лает, и машет хвостом, думая, что небо играет с ним, то приближаясь, то отдаляясь, то спуская себя сверху на ниточке - как конфету.

Пенсионер в спортивных трусах и вязаном свитере ковыляет по мокрому песку, стараясь не наступать на обрывки целлофана, принесённые морем, ноги его - в цыпках, от холода.


Утренние мусорщики

- Николай Исаич, вы конечно извините, но ваш Рамануджа супротив Гегеля – мелкий говнистый поц.

- Хаять чужое, Коленька – дело неблагодарное. Где Гегель и где Рамануджа? А главное – когда? Подайте вон тот мешочек, будьте любезны... Вы бы ещё Мерло-Понти впиндюрили...

- И впиндюрю. Отчего не впиндюрить?.. От Гегеля до Мерло-Понти... Набросали, блядь, веток каких-то... Мыслитель – он и в Африке... засовывайте эту хуйню, засовывайте...

- Вы только посмотрите как этот агрегат управляется с ветошью... В пыль... В дым...

- А я вчера рыжему говорю: у меня, блядь, на ваших каббалистов зла не хватает. Мутно всё как-то. А он, ссука: мол, привыкли после своего марксизма-ленинизма на немцев равняться. Тут вам не там!..

- Мы на Востоке, Коленька. Нужно с этим смириться... Всё... здесь, кажется, закончили.

- Хороший район. Я в этих местах на днях охуительный шкафчик оторвал. Новенький - как из магазина. Стоит у стеночки - меня дожидается, голуба... Вам не нужен, случайно?..



Ран

Он останавливается у тумбы с киноафишей и рассматривает Милу Йовович, вооружённую двумя автоматами "Узи". Гранаты повисли на поясе, револьверы покоятся в кобурах, пристёгнутых прямо к чулочкам, кожаная куртка распахнута настеж. Грудь её полуобнажена, зато горло заботливо укутано вязаным шарфиком. Рот приоткрыт, брови нахмурены. За спиной у Милы - стая воронов в сумрачном небе и покосившаяся стелла с надписью "Лас Вегас".

Он зовёт её по имени: Мила! Мила!

А после зовёт её по имени: Кали! Кали!

Кали-Мила на плакате поворачивает голову, откликаясь на зов, и вороны реют над её головой как чудовищная аура разорения и погибели.



Nevermor

В ливень море напоминает взбитый яичный белок: вода небесная и морская называются одинаково («вода» и «вода»), но при соприкосновении вступают в бурную химическую реакцию, макушка волны вскипает и тает на лету, волна гаснет, не успев докатиться до берега.

Интересно было бы поглядеть на ливень глазами рыб и прочих морских тварей – из глубины. Как Садко.

В радиусе километра квадратного, на всём тель-авивском пляже два живых существа способны оценить эту мысль: я и ворон, изрядно подмокший, с брезгливым любопытством поглядывающий в мою сторону из-под полузатопленного гнилого топчана.


Би-бип

- Все беды от шлюх, - говорит таксист, - они везде: в правительстве, в магазинах, на рынке. Зайдёшь в кафе - одни шлюхи, сидят, как у себя дома...

Таксист заглядывает в зеркало заднего вида, пытаясь поймать взгляд пассажира. Тот смотрит в окно. Не из разговорчивых. За окном - ул. Дизенгоф. Шлюхи застыли в витринах, как лотовы жёны.

- И что? - внезапно спрашивает пассажир, будто очнувшись от сна.

- Что-что... А то... - таксист резко выворачивает руль и притормаживает на светофоре. - То самое. Противно - вот что.

- Почему? - спрашивает пассажир, глядя в окно. На ул. Фришман пробка. Грузовик перегородил движение.

- Да потому что... - таксист морщит лоб, пытаясь найти нужные слова. - Вот ты, душа моя, чем промышляшь? Можешь не отвечать, сам скажу: хайтек-шмайтек. Вас легко распознать: очки у всех одинаковые. По очкам вижу: хайтек. Виртуальные шлюхи. Блудницы дистанционного управления. Секс по интернету. Что, не так?

Пассажир поднимает бровь и с лёгким удивлением заглядывает в зеркальце заднего вида. Водитель яростно давит на клаксон, и на какой-то бесконечно короткий миг пассажиру представляется, что этот протяжный горестный вопль исторгается не из автомобильного чрева, а из живой человечьей груди.



Смертник

Голову оторвало – и забросило в банкомат.

Что значит – оторвало?

А вот что: когда на тебе пятнадцать килограммов взрывчатки, переложеной свинцовыми шариками, и всё это разом воспламеняется... одно коротенькое "ах", и - голова свободна от всех и всяческих обязательств по отношению к телу.

Мгновенное помутнение, свист в ушах, невесомость, и вот ты уже - весь, сколько ни есть - внутри электронного устройства, банкомата, тихонько пощёлкивающего и потрескивающего, лицом к миру и свету. Уши всё ещё слышат. Глаза - видят. Подбородок - на панели управления, затылок упирается в экран. Тепло, уютно, и вид на Тель Авив – лучше не придумаешь: перекрёсток, заваленый мусором, пеплом, обрывками и обломками. Два с половиной мгновения после взрыва. Смерти нет.

У тебя под ногами

Однажды утром город просыпается, выходит на улицы и не верит своим глазам: все крышки канализационных люков выкрашены в жёлтый цвет - как в Северном, так и в Южном Тель Авиве, как в Яффо, так и в районе Алмазной Биржи. Песочные и канареечные, цвета яичного желтка и пасторально-жёлтые, они выглядывают из асфальта, как озорные огоньки грядущего бунта. Ясно, что одному человеку совершить подобное было бы не под силу. Налицо хорошо организованный заговор против кошелька, чести и совести законопослушных граждан.

Комиссар полиции проводит чрезвычайное совещание. В мэрии - переполох. На улицах появляются усиленные наряды полиции. В воздух поднимаются вертолёты. По телевизору показывают премьер-министра. Поэты пишут коллективное воззвание. В Тель Авив прибывает гуманитарная помощь из Иерусалима, Хайфы и Эйлата в виде бригады дипломированных маляров, готовых бесплатно, из одного лишь чувства патриотического долга перекрасить люки в исконный металлический цвет.

Контрразведка предпринимает меры: Тель Авив переполнен тайными агентами, которые заглядывают в окна и крадутся вдоль городских стен.

Проходит неделя.

За ней - другая.

Слякоть и дорожная пыль, автомобильные шины и каблуки пешеходов к концу месяца превращают праздничную особицу в серый дорожный пейзаж: жёлтые канализационные люки один за другим гаснут, погребённые под слоем регулярных городских выделений. Шумиха мало-помалу стихает. Маляры отправляются восвояси, так и не приступив к исполнению гуманитарного долга. Контрразведчики и детективы неприкаянно бродят по улицам, шарахаясь от собственной тени.

Наконец, город совершенно забывает о случившемся, похоронив мимолётное воспоминание в тайниках и архивах собственной памяти. Зима, как ни в чём не бывало, вяжет варежки и варит фирменное тель-авивское варенье из плодов манго и дикого пустынного кактуса.


Яэль

Какая наглость! - кричит она в трубку, - какая возмутительная наглость!

Крепитесь, яйцеголовые, сейчас всем достанется! - шепчет Сэми, начальник отдела, и точно - Яэль с такой силой швыряет трубку на рычаг, что присутствующие вздрагивают. Телефонный аппарат отзывается жалобным дребезжащим звоном - будто струна лопнула.

Опять спишем на «непредвиденные расходы»? - спрашивает Елена, - Пора вычитать стоимость этих аппаратов из твоей зарплаты, подружка!

Заткнись, сука, - отвечает Яэль. Нет, она не говорит этого. Не может себе позволить. Не сегодня. Она отвечает: босс заплатит! и - улыбается, будто сказала что-то смешное. И все они улыбаются в ответ: и Сэми, и Елена, и толстый Роберт, агент по продажам, и Мири, секретарша. И Шалом, дипломированный экономист. Все как один - зубы скалят, будто это в самом деле смешно.

Но - какова наглость! Возмутительная, потрясающая наглость!

А в чём, собственно, дело? - осторожно спрашивает Сэми. - Что он тебе сказал?

Яэль открывает рот, чтобы ответить, и - закрывает его.

Она не помнит что он сказал.

А кто это был? - спрашивает Елена.

Яэль напряжённо думает. Она не знает кто это был. Боже мой, она не помнит с кем разговаривала - только что, десять секунд назад! Она не помнит даже кто был на линии - мужчина или женщина. Яэль хватается за голову и выскакивает из офиса. В коридоре - людно, у автомата по продаже кофе - привычная сутолока. Она занимает очередь, и стоит, глядя неподвижными рыбьими глазами в спину знакомого менеджера со второго этажа. Он оборачивается и заговаривает с нею. Жалуется на производственные условия, и (кажется) шутит. Она кивает. Какая наглость! Какая непростительная наглость! С кем же она разговаривала? Зачем стала в очередь? Ей не хочется кофе.

Какая наглость! – выкрикивает она.

Сотрудники опускают глаза, стараясь не смотреть в её сторону. Знакомый менеджер со второго этажа сочувственно кивает. Она улыбается ему одними губами, разворачивается на каблуках и решительно протискивается к выходу.



Homo quadrupes

Тель-авивские собаки не знают о том, что они собаки. Они думают о себе как о людях. Есть люди о двух ногах, которые целуют друг друга в губы, и люди о четырёх ногах, которые нюхают друг другу зад: вот исчерпывающая информация о человеческих типах собак.




Не лучшее утро для Шуберта

Маэстро Шимон - вот как называют его охранники и банковские служащие. Галстук-бабочка. Нелепый, хлопающий на ветру фрак. Когда-то его звали Семён Аркадьевич. На обложках старых грамофонных пластинок Ран видел его - молодым, в окружении улыбающихся коллег-оркестрантов. Лицо зубрилы-отличника. Концерты, запись на радио. По выходным - частные уроки. Он и теперь даёт уроки - вечером, а по утрам играет у банкомата при входе в Дизенгоф-центр: футляр нараспашку. На пропитание. Не самая успешная карьера, но всё лучше, чем мыть жопы.

Что значит "жопы"? - удивляется Ран. - Что ещё за...

Такие, знаешь, дряблые синие жопы, - улыбается Маэстро Шимон. - Даже не спрашивай. Тебе бы они не понравились.

Тонированная стеклянная дверь отворяется, выглядывает девушка и протягивает музыканту дымящийся пластиковый стаканчик (ветер снимает пар и уносит в сторону): Маэстро, г-н Арье просит Шуберта.

Семён Аркадьевич с самым серьёзным видом кивает, но стоит ей отвернуться, подмигивает Рану: сам видишь, они просто без ума от романтиков. А всё потому, что нутром чуют: придёт день и все до единого, включая милейшего директора Арье, и жену его, Сару, и эту, как её... - Ривку, да, вот эту самую, которая кофе по утрам носит, жалеет она меня, видите ли, - все как один - превратятся в синие дряблые жопы, причём - уже скоро: здесь рано старятся, и приедет кто-нибудь из России, или не из России, а, скажем, из Болгарии или Эфиопии, какой-нибудь музыкант или физик-ядерщик, который там, у себя тихо сидел в кабинете и строчил что-нибудь или играл в оркестре, приедет уже в солидном возрасте, за сорок, понимая, что ему не светит, и - правда, очень скоро выяснится, что дорога ему - либо в дом престарелых, где его поджидают синие жопы (их нужно мыть), либо - на улицу, Шуберта играть - тем, кто ещё не посинел, не спёкся в своих офисах и банках, но уже на пути к этому...

Тебя послушать, лучше сразу удавиться... - смеётся Ран.

Правильно. - отвечает Маэстро Шимон, - можно удавиться, а можно сыграть Шуберта. И знаешь что самое неприятное? Шуберт эту сонату даже не для виолончели писал - для арпеджиона. Ты вообще знаешь что такое - арпеджион? Ни хрена ты не знаешь... Где эти сволочи раздобыли старую мою советскую пластинку - с Рихтером – ума не приложу... Я и Рихтер... Ему бы это не понравилось... ухххх... ненавижу кофе.

Может, по пиву?..

И то дело, - задумчиво произносит Семён Аркадьевич, - зябко сегодня: пальцы немеют. Не лучшее утро для Шуберта...


Г-н Коэн

08.51 Г-н Коэн выходит на автобусную остановку как Гленн Гульд на сцену - с маленькой деревянной табуреткой под мышкой. Надпись на крышке табуретки: "Это - табуретка г-на Коэна! Пожалуйста, не садитесь на неё!". Подслеповато щурясь, г-н Коэн ставит её рядом с плексиглассовыми сиденьями, какие бывают обычно на остановках. Сверху он кладёт новенький кожаный портфель. Г-н Коэн отпирает портфель ключиком, который носит на шее и достаёт оттуда велосипедную цепь и амбарный замок. Дважды обматывает цепью правую заднюю ножку своей табуретки (на глазах у публики, взирающей на это с немалым душевным волнением), после чего защёлкивает замок, стреножив несчастную деревяшку, лишив её последнего шанса на свободу.

08.55 Г-н Коэн усаживается на табуретку и ждёт автобуса.

09.02 Прибывает автобус.

09.03 Г-н Коэн, поднимается с места и начинает хлопать себя по карманам в поисках ключа. Водитель автобуса, которому эта пантомима, как видно, хорошо знакома, терпеливо ждёт. Г-н Коэн кладёт портфель на табуретку, отпирает его ключиком, который носит на шее, и долго шарит в портфеле, недоуменно покачивая головой. Водитель сохраняет спокойствие (но публика начинает нервничать). Наконец, ключ найден и табуретка готова покинуть насиженное местечко. Г-н Коэн медленно поднимается по ступенькам и под восторженные возгласы пассажиров попадает, наконец, в автобус, где заново припарковывает своего норовистого скакуна, на сей раз - приковав цепью к вертикальному поручню в дальнем конце салона.


Расскажите про покупки

Мне нужно новое платье, - говорит Яэль. - Мне срочно нужно платье, или что-нибудь в этом роде...
Будь она альтруисткой, давно бы уже принялась раздавать на улицах - платья, туфли, косметику... Можно просто оставить в подъезде или рядом с мусорным баком, в Тель Авиве теперь многие так поступают - судя по количеству дорогого тряпья, разложенного на самых видных местах: на лавочках, в парках, у входа в супермаркет...
Переезжая с одной съёмной квартиры на другую, она, как правило, не распаковывает всё сразу, но только - две или три коробки с одеждой, коробку с косметикой - наугад, две или три коробки обуви (увы, она не знает сколько у неё обуви). Обычно Яэль снимает квартиру, где имеется хотя бы одна комната и просторный чулан. Комната - чтобы жить. Чулан - чтобы хранить одежду, обувь, косметику, украшения, марки (два месяца филателистического безумия), бельё, студийные фотографии (метила в фотомодели, хаха, как же, как же...), диски английских рэпперов - этим увлекалась её бывшая подружка (где она теперь?), ужастики в мягких обложках, небьющуюся посуду, прибамбасы для гольфа (хватило одного урока) и японские куклы, которые она неожиданно принялась скупать в товарных количествах - как только её бросил Юав.
Однажды она открыла старый, сильно потрёпанный после переездов картонный ящик, думая, что там - бельё, но там оказался шоколад. Бельгийский, давным-давно просроченный. Пятнадцать упаковок. Штабель шоколада. Маленький шоколадный Эверест. Она, не задумываясь, вскрыла верхнюю упаковку и положила конфету на язык.
Ужасно.
Ей нужно было выбросить всё в мусоропровод, но она жевала конфеты - одну за другой, и не могла остановиться.
После пятой упаковки хватило ума позвонить в скорую.
Неделя постельного режима, прозрачные трубки в животе.
Зато теперь она знает каково это - отравиться бельгийским шоколадом насмерть.
Ну... почти насмерть...


Кто там?

Он заворачивается в одеяло и, хмурясь спросонья, ковыляет в туалет. Машинально, на ходу заглядывает в зеркало, и вдруг останавливается как вкопаный.

Что-то сдвинулось... Он уверен: этой ночью что-то в нём изменилось... но что именно?..

«Габи, ты ведь не собираешься торчать там вечно?» - голос отца.

Кто, я?

«Ты! Ты!»

Я? - спрашивает Габи, придирчиво изучая собственное отражение.

«Перестань дурить!»

Габи оттопыривает нижнюю губу, пытаясь вылепить подобие отцовского лица. Ничего себе! Раздувать щёки, одновременно оттопырив нижнюю губу - совсем непросто. Как ему это удаётся?

Как тебе это удаётся? - кричит Габи.

«Что УДАЁТСЯ, бога ради, Габи?..»

Быть таким как ты! Как ты это делаешь?

«C ума сошёл?! Я сейчас описаюсь!»

Габи нажимает на рычаг слива.

Вода обрушивается на фаянс, окончательно стирая подробности таинственной ночной трансформации.


Должное

Давай-ка лучше про любовь... – вдруг, в разгар упоительной беседы о смысле и назначении шестнадцатой вариации Голдберга, произносит Маэстро Шимон, - в твоём возрасте нужно отдавать любви должное. Скажи мне - как мужчина мужчине: отдаёшь ли ты ей, голубушке, должное?

Ран задумывается и надолго умолкает, посасывая "Гиннес" из горлышка фирменной чёрной бутылочки. Трудно ответить однозначно. Конечно, он без ума от Милы Йовович. Но отдаёт ли он должное этой любви - здесь, увы, нельзя быть уверенным на все сто процентов. Если бы он отдавал должное, ему, наверное, пришлось бы коллекционировать её фотографии, вещи (хаха - бельё, чулочки), какие-то древние любительские видеозаписи, вырезки из журналов, альбомы фотографий. Видал он таких фэнов-маньяков, у которых дома - настоящий склад всяких прибамбасов. Стульчак Фрэнка Синатры. Стеклышко, в последний миг выпавшее из очков Джона Леннона. Ничего подобного у него нет - одна-единственная афиша позапрошлогоднего фильма и небольшая стопка DVD - вот и вся любовь.

Маэстро Шимон с сожалением вздыхает, глядя на него, и залпом опрокидывает третью чекушку "Гиннеса".


Привычки

Тель-авивские лавочники частенько торгуют себе в убыток, поэтому нет совершенно ничего удивительного в том, что рано или поздно все они прогорают. И дело тут даже не в стремлении – похвальном при любых других обстоятельствах - непременно угодить покупателю, а в том, что, как ни крути, глупо втридорога арендовать торговую площадь в центре Тель Авива, чтобы нырнуть с головой в самую что ни на есть гущу столичной жизни, продолжая при этом думать о каких-то жалких грошах, выгадывая за счёт тель-авивских старожилов, людей, которые настолько благородны и добры, что готовы - запросто, без околичностей – зайти и взять сигарет или колы, обсудить погоду или бедственное положение соседнего лавочника, который уже не только дом заложил, но и принадлежащую супруге машину, а супруга его, бедняжка, так раздобрела за последние годы, что – только и останется ей куковать в четырёх стенах когда машину заберут в счёт уплаты долгов: пешком ходить уже не под силу, да и возраст, увы, не тот, чтобы радикально менять годами нажитые (неправедные и нездоровые) привычки.


Перед глазами

...о приснившихся словах? - переспрашивает Маэстро. - Впервые слышу.

Ран от волнения роняет пустую пивную бутылку на пол, и та - как назло - закатывается под столик.

О приснившихся белых медведях могу кое-что рассказать, - продолжает Маэстро Шимон, пока Ран возится под столом. - Бабушка (царство ей небесное) говаривала: если приснится медведь, особенно белый - выйди на крыльцо и посикай на ветер... Прямо с крыльца... Это, конечно, проблематично – здесь, в Тель Авиве... И тем не менее...

Он заглядывает под скатерть, пытаясь рассмотреть что там - в темноте - происходит.

Извини, - говорит Ран, показываясь наружу, - медведи совершенно ни при чём. Это вообще не похоже на обычные сны. Неужели тебе никогда не снились слова?

Мне-то?.. - Маэстро понятия не имеет снились ли ему слова, - мне такое снилось... что тебе и не снилось! В товарных количествах! Вагоны слов! На всех языках мира!

Какие?

Да какие угодно. Сны переполнены словами.

Ничего подобного! - взволнованно перебивает его Ран. - Сон о словах - нечто совершенно особенное. Почему ты не хочешь понять?

Я и в самом деле никак не пойму, - говорит Маэстро Шимон, - почему вам, молодым, не вкусившим ещё...

...начинаааается... - вздыхает Ран, разливая пиво в бокалы.

...нет, ты объясни! ну зачем?.. зачем тебе это - слова, сны?.. у тебя вся жизнь перед глазами, вот здесь! Прямо тут! Смотри! - он протягивает полупустую бутылку "Гиннеса", будто пытаясь уверить собеседника, что всю его жизнь, какая ни есть, можно уместить на донышке этой бутылки.


Сеанс

Она входит в примерочную, запирает дверь на щеколду. Заглядывает в зеркало и быстро отворачивается. Освещение не самое удачное. Прямо скажем, сэкономили на освещении. А ведь могли позволить себе - судя по баснословным суммам на ценниках.

С чего начать?

Яэль придирчиво рассматривает всё, что успела выбрать - три платья, повисшие на казёных пластмассовых вешалках. Сливовое шифоновое - от "Marchesa" - так и просится к позапрошлогодним туфлям и сумочке "Jimmy Choo". Чёрненькое с архитектурными слоями от "Oscar de la Renta". И атласное - от "George Chakra" с рукавами из стразов - покамест неясно куда надеть, но уже понятно, что без него - как без рук.

Если купить всё это, до конца месяца придётся жить впроголодь. Так не пойдёт, дорогуша. Умерь пыл. Выбери что-то одно.

Яэль медленно раздевается, стараясь не смотреть в зеркало. Нужно обязательно сказать им всё, что я об этом думаю, как бы между прочим, вскользь... Мол, освещение у вас в примерочной... как в покойницкой.

Как прикажете мерить (а главное – наслаждаться процессом) учитывая подробности обстановки?

Бред.

Можно даже небольшой скандальеро устроить. Или - большой, по обстоятельствам...

Из-за двери - голос молоденькой продавщицы (та ещё сучка!): у вас всё в порядке? Помощь не требуется?

Всё в порядке. Тускловато немного (ага, здесь требуется пауза, как бы - сомнение, неуверенность)...

Тускловато? В каком смысле?

Ничего не вижу! Хоть глаз выколи...

Продавщица приносит искренние извинения (увы, скандал откладывается - до лучших времён) и передаёт настольную лампу - в проём между низким потолком и дверной створкой.

Если что, зовите... Розетка под зеркалом.

Мило.

Яэль нажимает на кнопку и направляет узкий раструб на себя - снизу вверх. Как на сцене. Лица не видно – лицо должно остаться в тени, но всё остальное...

Она поворачивается перед зеркалом и подставляет лучу обнажённую грудь.

...ух ты! Довольно откровенно. Впрочем, они это любят. Им понравится. Световой конус стремительно падает вниз, будто взгляд, принадлежащий робкому ухажёру: на мгновение позволил себе увлечься, но – опомнился и отпрянул.

Пальчики на ногах. Кожица - нежная, как у новорожденного.

Рельеф лодыжки.

Лучик медленно ползёт вверх, то и дело останавливаясь, будто спрашивая у неё разрешения.

Яэль делает вид, что не догадывается о его присутствии: бровки домиком.

Свет касается коленей, и - вот удивительно! – она осязает живое тепло, хотя прекрасно знает, что это невозможно – лампа не настолько сильна, чтобы чувствовать её на расстоянии, кожей...
Снаружи раздаётся выразительное покашливание. Следом – осторожный стук в дверь.
Сеанс окончен.

Нужно жить дальше. Ты готова?



На расстоянии взгляда

- Габи, ты куда смотришь?

- Никуда.

- Разве можно смотреть НИКУДА?

- Можно.

- А по-моему нет.

- Я же смотрю!

- Ну-ка подними голову...

Ривка. Лифчик не носит принципиально...

- Ты меня видишь?

- Вроде того... (смех в классе)

Она подходит ближе, совсем близко, до неё можно дотронуться. Почему бы и нет? Повернулся на месте, и сам не заметил... извините... морщинки на складках блузки... их нужно разгладить... нельзя же так...

- Габи, ты о чём думаешь?

- Ни о чём.

- Весь класс думает о Ханохе Левине! Верно, молодые люди?

Шелест голосов.

- Давай сделаем так: ты будешь смотреть на меня и думать о Ханохе Левине. Как тебе такая идея?

- Ладно.

- Будешь смотреть на меня?

- Буду.

- А думать о чём будешь?

- Ни о чём (класс взрывается)...

- О Ханохе Левине, Габи.

- Хорошо.

Ривка разворачивается на каблуках и проходит к доске. Габи послушно следит за нею взглядом, морщась от напряжения, недоумевая: как можно думать, когда перед глазами ТАКОЕ!



Манекены

Сегодня Клио в деловом костюме «Target» - сама скромность (потупившись). Жанна - в ужасе (картинно отставив ногу, отворачивается, прикрывает лицо ладонью, но стоит присмотреться, становится ясно, что негодяйка лукавит: подглядывает сквозь щёлочку между пальцами). Эстрелла мирно улыбается в сторонке (мягкая "джокондовская" улыбка - плод нешуточных многочасовых усилий, своего рода пластическая хирургия), на ней костюмчик, прибывший на прошлой неделе прямо с венецианского показа Эди Слимана.

Рахель то и дело выскакивает наружу, чтобы полюбоваться, поправить тут и там, одёрнуть, пригладить, или - наоборот – расправить, немного растрепать, растормошить (создать иллюзию движения, жизни, неравновесия). К полудню витрина приобретает окончательный вид.

Прежде манекены пугали её, особенно ранним утром, когда в залах торгового центра - холодный дежурный свет, слишком слабый, чтобы различить подробности и оттенки, но обладающий властью над ввереной территорией: способный превратить тень в жидкое вещество, разлитое в промежутках и впадинах. Люди-вещи, плывущие в лужицах собственной тени - Жанна, Эстрелла и Клио. Три грации в витрине бутика.

Со временем она перестала бояться и научилась получать удовольствие: её девочки умны и послушны, их пальчики обладают нечеловеческой силой и гибкостью. Тела подобны сложным математическим формулам, лица напрочь лишены индивидуальности и потому - совершенны.



Свадебка

Пока гости набивают животы, Габи не теряет времени даром: посреди свадебной сутолоки, уравнивающей всех и вся, ему удаётся хорошенько рассмотреть чудаковатых старичков, вульгарных толстух, не в меру любопытных детишек, ядрёных мачо а-ля Клинт Иствуд, беременных страдалиц, запавших на помидорчики, сексуально озабоченных пивных мужичков, крючконосых девушек на выдание, их потеющих отцов, украдкой расстёгивающих верхнюю пуговицу на брюках, тут и там шныряющих котов, официантов, волочащих подносы грязной посуды, манекенщиц - закуривающих и тушащих сигарету, и снова закуривающих.

- Ещё креветок, Габи?

- Я сыт. Пойду потанцую.

Он выходит на середину зала и танцует - один, с закрытыми глазами, под медленную ресторанную музыку, способствующую здоровому пищеварению.



Обыкновенное чудо

- О чудесах я тоже могу кое-что рассказать, - говорит Маэстро, - если у тебя хватит терпения дослушать мою историю до конца...

Ран сонно кивает и достаёт из кармана сотовый телефон, чтобы взглянуть на часы. 09:14. Скоро на боковую.

Маэстро Шимон с бесцеремонностью, свойственной детям и заслуженным артистам, принимает лёгкий, ни к чему не обязывающий кивок за согласие:

- Обычно я начинаю с Далл'Абако: си-мажорное каприччио, густое как шоколад. В дождливую зябкую погоду – то, что доктор прописал. Два голоса: первый – пиццикато, осторожно-вопрошающий, второй – настойчивый, убедительный, ответствующий. Расставляющий все точки над "и". Хорошая разминка для пальцев, плюс – благоприятное разрешение утренних сомнений.

В смысле: быть, а не небыть.

Играть, а не пить.

Иногда - заиграюсь и позабуду, что платят мне не за музыку, а за позу, за то, что стою с виолончелью в обнимку: монетки и бумажки сыпятся в футляр как из рога изобилия. Можно и не играть, а только позировать... Лёгкие деньги.

Одна беда: бывает, откроешь футляр, и первым делом хочется снова его закрыть, и поскорее отправиться куда-нибудь... за линию горизонта. Уж больно паршиво - Дизенгоф-центр, восемь часов утра, лица у вас... как бы это помягче... не располагающие.

У всех вас...

Но!

Две минуты Далл'Абако, и ты – как огурчик! Настоящий кокаиновый приход!

- Что ты знаешь о кокаине? – ухмыляется Ран.

- Ничего, - сознаётся Маэстро и быстро прибавляет: литературу штудировал! Не отвлекайся... Итак, тренькаю я своё каприччио, не особо внятно, только чтобы согреться... И - проходит девушка. Такой, знаешь, серебристо-голубой ангел... с крылышками и губками... Проходит мимо, оборачивается, и говорит...

- "Далл'Абако"? Так и сказала?

- Не перебивай. Говорит: какое у вас удивительное чувство ритма!

- Бред какой-то...

- Подожди. Это ещё не всё. Я говорю: спасибо. А у вас, говорю, чудесная попка.

- Ну ты даёшь!

- А что делать: у меня – чувство ритма, должен же я отыскать что-нибудь соответствующее... Что-нибудь достойное. И что ты думаешь: она улыбается, и отвечает: спасибо. И прибавляет: мой папа ТОЖЕ джаз на контрабасе играл. Но не так хорошо как вы. Чувствуешь? ЕЁ ПАПА! ТОЖЕ! НА КОНТРАБАСЕ! Далл'Абако, бедняга, трижды перевернулся в гробу!

- Слушай, мне спать пора. Я, честно говоря, засыпаю уже...

- Я заканчиваю. И тут произошло настоящее чудо.

- Она растаяла?

- Она, наконец, ушла. И я сыграл си-мажорное каприччио с начала до конца – как в первый раз.

Как девственник.

Как для себя одного.

Когда я думаю на что это было похоже, вспоминаю как шести лет от роду мама привела меня в музыкальную школу - за ручку. Виолончель вначале показалась огромной, она и в самом деле была больше меня самого, но когда я услышал её звук, испугался по-настоящему. Так испугался, что наделал в штаны. Я даже не помню что именно из стандартного виолончельного репертуара произвело неизгладимое впечатление на неокрепшую детскую душу. Помню, что было очень, очень страшно. Я буквально усрался от страха, и меня с позором увели домой.

В тот день я понял, что буду играть на этом страшном инструменте, и стану с ним жить.

Так и вышло.

И тот факт, что после всех наград, фестивалей, пластинок, я остался в меньшинстве - на ступеньках Дизенгоф-центра, ничего не меняет.

Совершенно ничего не меняет.

- Вот ведь заладил... - вмешивается Ран, - Возьми орешек.

- Совершенно. Ничего. Не меняет. – твердит Маэстро Шимон.

Ран поднимается с места, тщетно пытаясь прикрыть ладонью зевок – щедрый, растянувший лицо вдоль и поперёк - как резиновое. С улицы доносится резкий звук автомобильного клаксона.

Пустые пивные бутылки катятся под ноги, позванивая - как турецкие колокольчики из увертюры к «Сералю».




Не навсегда

На углу Дизенгоф и Фришман в праздники и по выходным немолодой усатый мужчина в турецкой феске демонстрирует Чудо Проницаемости Непроницаемого. Тонкие никелевые кольца, сплошные, без единой прорехи, волшебным образом нанизываются друг на друга, образуя длинные бренчащие цепочки. Фокусник протягивает их прохожим, стараясь при помощи жестов убедить, что дальше будет ещё интереснее: видите - обыкновенные металлические кольца, ничего из ряда вон выходящего, к ним прилагается - усатый законопослушный гражданин, выходец из России, в феске - это чтобы вы не подумали, что происходит злодейское нападение, когда вам протягивают эти кольца, что вам насильно пытаются что-то всучить. Эта феска демонстрирует мои мирные намерения. Ведь как страшно! - когда посреди людной улицы, в час пик к вам бросаются, позванивая металлическими предметами, заглядывая в глаза (без тени улыбки): смотрите, вот! вот оно! эти кольца! они сплошные! Вот так они звенят - слышите. А вот - ррраз - и...

...видите?...

Никто не видит. Прохожие рефлекторно скользят взглядом, реагируя на стремительно движущийся объект, но мгновение спустя обо всём забывают, не улавливая смысла происходящего, не успев понять, что Непроницаемость - всего лишь первый этап представления.

Что это - не навсегда.